— Скока тайму? Что-о? И ты меня, гад, в такую рань…? Уйди с глаз моих!
Женька по частям, как складная плотницкая линейка, поднялся с дивана, помотал головой, сморщился и потрогал помятую физиономию.
Фотографу рекламного агентства «Гламур-Кам» нужно было сейчас не моё сочувствие. Ему нужен был капустный рассол с его кальцием, магнием и прочими микроэлементами, так необходимыми иссушенному этанолом организму. Женька с урчанием, как испорченный слив раковины, всосал в себя несколько глотков этой живительной влаги, загодя предусмотрительно оставленной под столом, ещё раз, более энергично, потряс головой. И лишь потом, осоловело улыбаясь, подломился в коленях и снова приземлился на своё лежбище, намереваясь оттянуться ещё минут триста. Ага, щазз! Я дёрнул его за ногу.
— Подъём. У тебя кастинг, соискательницы звания «мисс- кисс» двери студии уже обписали…
Он брыкнулся, не попал, со стоном сел, запустив руки в шевелюру, со скрипом почесал голову и с безнадёжной тоской спросил:
— Что там, на улице?
— Зима – кратко ответил я.
— Ненавижу зиму! Нужно быть чукчей, чтобы любить зиму! А представь… — он мечтательно закатил глаза, — тепло, даже жарко, над асфальтом «водный» мираж, в котором отражаются встречные машины, тёплый ветерок влетает в приспущенное стекло…
— …и бутылочка пива приятно холодит руку… безалкогольного пива, дурак! – заорал я, увёртываясь от брошенной подушки.
— Сам дурак. – Женька был грустен и отрешён. – Это мне случай вспомнился, после которого я спиртного два года в рот не брал. Как отрезало. И у моего генерала тоже.
— Какого генерала? – мне показалось, что у приятеля поехала крыша, и я даже отодвинулся вместе со стулом.
У мон женераля – если тебе по-французски понятнее! Я тогда служил в Хабаровске и был личным водилой одного из замов командующего округом. Ну, что такое шофёр начальства, знаешь сам. Из той же когорты, что писари при штабах, ротные художники и прочая шушера. Армейские придурки, словом. Только у меня ступенька повыше была, со всеми вытекающими отсюда… и вот как раз намедни окружной генералитет проводил в Москву инспекцию из Генштаба, которая проверял боеготовность округа. С проверкой-то всё обошлось нормально, мы с генералом помотались на УАЗике четверо суток, урывая на сон часа по три-четыре. А вот когда всё кончилось, у господ банкет был с баней, тёлками и стрельбой из всех видов оружия был…разве что баллистические не запускали! А то бы пришлось потом в ленинской комнате Америку с карты мира ластиком стирать. Вооот… В общем, после отъезда проверяющих мой генерал добавил ещё, мне тоже кое-что перепало, еле выспался, утром пересели с УАЗа на «Волгу» и попилили на его дачу, что километрах в двадцати от Хабаровска.
Ну, ландшафты дальневосточные ты сам знаешь – лепота! Начало сентября, тайга по сторонам дороги расцвечена во все цвета от красного до лимонного и яркой зелени, небо синее, как Гжель, облачка нарисованные. Дорога ныряет из распадка в распадок, подъёмы и спуски длинные и пологие, и если бы не наше общее похмелье…
Женька оборвал свой рассказ и прошлёпал на кухню, загремел посудой в мойке – видно, выискивал чистую чашку или стакан. Потом подозрительно затих. Я тихонько миновал арку «хрущобы» и заглянул следом.
Кокетливые, в какие-то несерьёзные дамские шторы с оборочками были раздёрнуты, и солнечный свет позднего зимнего утра насквозь простреливал кухню, обнажая и вырисовывая царивший там бардак. В центре стола криво торчала из подсвечника оплывшая оранжевая свеча. На бокалах с остатками вина и на сигаретных окурках пламенели следы яркой помады, ночью приятель, видимо, оттягивался по полной. Женька сидел, сдвинув локтями посуду и утвердив голову на сжатых кулаках. С подоконника на эту жанровую сцену – «Утро свободного фотографа», — пялился лиловым глазом объектив дорогого цифровика. Широкий ремень с логотипом «Nikon» свисал безвольной змеёй до самого пола.
— Дальше-то что было?
— А? …- он бессмысленно посмотрел на меня, страдальчески сморщился, но тут же просветлел лицом. – А-а! Ну, едем. Генерал пару раз приложился к фляжке, да не к какой-то там мещанской посеребрённой, а к обычной солдатской… а у него там, должен заметить, первосортный выдержанный коньячок, этакая армейская эстетика. Мне, естественно, не положено, хотя чем один мужской организм с похмелюги отличается от другого мужского организма – загадка! «Волга» переваливает ещё один подъём, и тут мон женераль давится коньяком, выпучивает глаза, краснеет, кашляет и тычет пальцем вперёд, по направлению движения. Я смотрю туда же, куда он указывает – и нога сама давит на тормоз. Потому что впереди, в ровном распадке, под осенним солнышком российского Дальнего Востока пасётся слон.
Обыкновенный такой слоняра, ушастый, хоботастый, мышиного цвета, со складчатой кожей, с несерьёзным хвостиком-верёвочкой. Хлопает ушами, отгоняя комаров и слепней, ломает хоботом ветки берёзлк и меланхолично суёт их в пасть. Типично такая русская картина, представляешь?
Я напрягся, пытаясь представить, но на лицо сама собой наползла скептическая улыбка.
— Вот-вот, — горестно покивал Женька. Я бы тоже такую морду скривил, только первая мысль была о глюках, о «белочке». А потом думаю «Что, у генерала тоже? Он-то что видит?» А он тут мне и говорит:
— Боец, что там, внизу, в распадке?
И так опасливо на меня смотрит, боясь услышать подтверждение своих похмельных видений.. Ну, а я что? Я ему честно и ляпнул: «Слон, дескать, тащ генерал-майор!». У генерала краснота с лица сползает, он переводит дух и мне так ручкой – вперёд! Распахнул он заднюю дверцу и наружу вылез. Ну и я за ним.
Стоим, значит. От нас до животины оставалось метров двадцать, и теперь все его перемещения стали не только видны, но и слышны. А для полноты картины у обочины дымилась впечатляющих размеров кучка слоновьего навоза. Свеженького. Так что гипотеза об абстинентном синдроме у нас отпала сразу и дружно. Генерал покрутил носом, посопел, притопнул каблуками, махнул мне – и мы поехали дальше.
А за следующим подъёмом, в очередном распадке, увидели поддомкраченный КамАЗ с длиннющим трейлером. На трейлере стояла стальная клетка с толстенными прутьями. Внутри было пусто, если не считать растрёпанной соломы да лохани с водой. В мозгах у нас обоих сто-то забрезжило, и генерал приказал остановиться. Я аккуратно объехал автопоезд и остановился перед самой мордой КамАЗа.
Водила менял скат и цветисто, с множеством русских матерных определённых артиклей рассказал нам, как «этот дирижабль захотел жрать, стал орать, раскачивать трейлер», как у машины разбортировался слабо подкачанный скат, и как домкрат не поднимал всю махину, пришлось выпустить слона попастись на волю, благо погода и подножный корм позволяли. Конечная остановка у них была в Хабаровске, где гастролировал не то цирк, не то передвижной зверинец, а они, стало быть, подзадержались, хе-хе…. «Да вы не беспокойтесь, товарищ генерал, скотинка меня знает, мы с ним давние приятели, так что в клетку я его загоню без проблем. Ему сейчас главное – нажраться от пуза, и он станет как шёлковый».
И как бы в подтверждение его слов с той стороны, откуда мы приехали, раздался не лишённый музыкальности трубный рёв, и над взгорком показалась махина головы с подпрыгивающими на ходу ушами. Зрелище было нереальное, фантастическое, как восход серой луны. Слон взошёл над горизонтом во всей красе, и снова появилось ощущение галлюцинации.
Генерал мой, думаю, почувствовал то же самое. Он быстренько влез в машину, подождал, пока я устроюсь за рулём и буркнул «Гони!». Ну мы и погнали. К нему на дачу. Там мон женераль вылил на землю из фляжки коньяк и ушёл спать. Молча. И у меня с тех пор как отрезало. По крайней мере, на два года… А ты говоришь…
— Россия – родина слонов! – изрёк я, чтобы хоть что-нибудь сказать, переваривая услышанное.
А что тут ещё скажешь?
